Братья Карамазовы. Федор Достоевский

Предельно ясно, что нельзя читать произведения Фёдора Михайловича мимоходом. Тут нужно собраться с духом, с мыслями, выкроить достаточное количество времени, чтобы полностью погрузиться, иначе с ним не получается. И вот сложились у меня в одно все нужные условия, взяла в руки увесистый томик и началось погружение. Монументальное, великое произведение. Вот что было у меня в руках. И это было ясно ещё до прочтения. Смело скажу, что «Братьев Карамазовых» не стоит читать у Достоевского в первую очередь, недаром это его последнее произведение. В нём его философия предстаёт полностью сформированной, в нём можно проследить все те темы и проблемы, о которых автор писал в свои более ранние годы. Понять его тоже сложнее, слишком много здесь всего. Бросает нас Фёдор Михайлович от одной истины к другой и спрашивает: «ну-с, какая же вам больше по душе?». Читаешь, например, рассказы Ивана, душа на части рвётся, как же это так, все эти дети страдающие, да за что ж это такое? Нет, не могу этот мир принять, не смею. А потом всё больше и больше намекают нам — а нельзя так. Посмотри, мол, куда приводит такая философия. Нужно иначе жить, в другое верить. И понимаешь вроде, да, прав ведь он, нужно верить, без веры посмотри-ка, что случилось с миром. Но как же верить, если мир такой? Как людей любить, если мерзки они? И думаешь вроде, да, можно людей любить, вот только… хороших. А плохих — нет, плохих нам любить трудно. Думаю сейчас, и кажется, а что если бы разом все прочитали, разом все без исключения задумались, поняли мысль великую — все за всех виноваты. И стало бы сразу по-другому всё, взялись бы за руки мы и пошли бы строем в светлое будущее… Вот только кажется мне, тут мы пришли бы к тому же, что завещал Алёше Достоевский — к революции. Кровавой и беспощадной. Потому что не получается, не складывается. Тут либо смерть, либо революция (что ещё хуже смерти), либо вера. Третий путь самый трудный. Может быть теперь даже невозможный. И страшно становится, как угадал всё Фёдор Михайлович, во что мир превратиться без веры. Осознание приходит, в каком аду живём, и импульс рождается — изменить что-то, непременно изменить, хоть в себе одном, хоть немного, но изменить. И чёрт знает, удастся ли хоть в себе, когда вокруг зло одно и дрянь. И мысль опять эта классическая Достоевского: что общество может человека задавить. Вот и давит каждый день и каждый час. А наша с вами задача — читать такое да не поддаваться, а искать в себе что-то человеческое, лелеять и беречь.

Ох, измучил меня Фёдор Михайлович. Совсем истерзал. Вымотал настолько, что аж сил нет. Тяжкий труд читать подобные книги. В голове творится чёрт знает что, внутренности в узел завязываются, а слёзы так и норовят все вылиться наружу. Хочется схватить первого же встречного на улице и закричать ему в лицо: «А знаешь ли ты, мил человек, что Достоевский – это наша гордость, святыня и спасение? Так слушай же его заветы и внемли им, бедный ты человечишка. Виновен! Ведь и ты виновен, и я вместе с тобой, в том, что преступления совершаются, что люди дохнут, как насекомые! Иль ты не понимаешь, что всё это наших с тобой рук дело, что это мы, род людской, сами же себя губим вместо того, чтобы уважением и добротой друг к другу проникнуться?» Но не поймёт человечишка, плюнет на эти пламенные речи, да и пойдёт себе дальше, своей дорогой, недоумевая, о чем ему толковал этот сумасшедший. Ведь люди-то большей своей частью слабы и бесхребетны, да и всё им равно, о чём в книжках умных пишут. Вот тут-то и вспоминаются слова Достоевского, что в силу своей слабости и тщедушия человек не нуждается в этой самой свободе, о которой с таким упоением философы и псевдомыслители рассуждают, а нужен ему пастырь, поводырь, покровитель, начальник, в конце концов, чтоб решения за него принимал, направлял и жизни учил. На кой чёрт она ему эта свобода, коль он не знает как ей пользоваться? Ведь, получив её, он тут же помрёт со страху и беспомощности, а иной в силу озлобленности своей на весь свет Божий так и перебьёт всех вокруг. Нет, людей в узде держать надо. И Бог им для того и нужен, чтоб чрез веру свою и поклонение себя в подчинении сберегать, сдерживать свои разрушительные начала и на искупление грехов надеяться. Для того, наверно, и придумали Бога-то.
Ох, сложно всё это, аж душу щемит. А вот взять хотя бы тему преступления и наказания, о которой Достоевский снова речь ведёт. Тоже ведь темочка-то непростая. Но ведь прав же он! Прав! Всё равно прав! Тысячу раз прав! Сами-то поглядите внимательнее. Вот убивает человек другого человека — получает за это двадцать лет каторги. Правильно это? Законно? Конечно, правильно и законно. А ежели не убил он, а лишь подумал об убийстве, в сердцах на людях несколько раз крикнул, что убьет гада этого, обидчика своего? А гад-то убитым вдруг и оказался. Но он не убивал. Убил уж известно кто-то другой и следы свои замёл, подставив тем самым несчастного. А несчастного этого всё равно судят и к двадцати годам каторги приговаривают. Зачем же так поступает Достоевский? Что сказать этим хочет? Опять же сложно судить об этом, коль далёк ты от такого значительного ума, каковой у Фёдора Михайловича наблюдается. Однако понять кое-что всё-таки можно и мысли кое-какие по этому поводу озвучить.
Ну вот, например, убил ты другого человека – иди в тюрьму. Не убил – будь свободен, голубчик. Это мы уже всё поняли и всё это логично. Но у Достоевского не всё так просто и однозначно. Федор Михайлович говорит, что ежели ты лишь только помыслил об убийстве, лишь только представил его в своей голове, даже и не совершил ничего противозаконного, то и тогда получай наказание, неминуемую расплату, ибо даже такие мысли, ужасные, ничтожные мысли должны наказываться, чтобы не случилось затем настоящей трагедии. Нельзя, ни в коем случае нельзя допускать себе думать об этом. Разрушительные это мысли, которые неизбежно приведут к разрушительным же действиям. И чем больше в обществе таких людей, размышляющих в гневе об убийстве ближнего своего, иль хотя бы об избиении его, тем больше вероятность совершения злодеяний. О том и говорит Достоевский, демонстрируя в качестве примера одного из своих персонажей и заставляя его страдать за одни лишь инфернальные помыслы, которые даже и не привели в итоге к конкретным губительным поступкам. Подумал, но не совершил – всё равно получай неминуемую расплату. Но опять же в этом вопросе не всё так однозначно. А в жизни так вообще очень даже сложно. Одно я знаю наперед, что думать надо с позиции добродетели и милосердия. И тогда жить захочется, и любить, и верить, и добро нести другим людям. А то, что сейчас происходит в обществе, да и во времена Достоевского происходило, то это самый настоящий культ насилия и подавления чужой воли. И в этом, как это ни печально, виноваты мы все – и пастыри, и овцы. Кто-то им, шибко умный, сказал однажды, что всё дозволено, вот они и принялись рушить всё вокруг, хотя – уж это я знаю наверно – есть ещё добродетель в нашем грешном мире.
Много о чём ещё заставляет размышлять наш великий писатель и философ. Много серьёзных проблем поднял он в «Братьях Карамазовых» и очень глубоко копнул, обличая их и показывая «во всей красе». Буквально по печёнкам саданул, согнуться пополам заставил от тяжести мыслей таких значительных. Всё-то тут, в «Братьях Карамазовых», есть. И нравственные проблемы, и философские, и религиозные, и социальные, и политические, и проблемы отцов и детей, которые здесь представлены в несколько ином ключе — не в тургеневском. И всё это поражает настолько, так берёт за душу, что выть хочется от тоски, плакать от боли и смеяться от счастья, а главное внимать словам Фёдора Михайловича и пытаться что-то изменить к лучшему, по крайней мере в себе уж точно.