Дворянское гнездо. Иван Тургенев

Кажется, как давно это было, когда я ещё числилась ученицей класса с литературным уклоном. Учительница литературы и русского языка, а по совместительству и наша классная руководительница, спуску в своих предметах нам никогда не давала. 5 уроков литературы в неделю, на каждом задавать по сочинению-двум? Запросто! Провести тест по содержанию по мельчайшим деталям содержания, по тончайшим его подробностям, что не вычитаешь в кратких пересказах? Легко! Но что странно, именно после такого подхода к вразумлению душ неискушенных и ленивых я полюбила уроки литературы, действительно погружалась в атмосферу произведения, сочувствовала писателям, когда нам рассказывали их биографии, радовалась каждому открытию и скрытому смыслу в диалогах, описаниях природы или пониманию, почему в определённый период своей жизни автор написал именно это произведение, раскрыл в нем те или иные темы. И вот, как только я приступила за «Дворянское гнездо«, во мне проснулся давно забытый рефлекс запоминания мелочей, имён, описаний.. немного отвлеклась 🙂 Но как и в школе мне зачастую становится не по себе, когда прочитав роман писателя, которого вообще принято уважать, я не прониклась произведением, и он не взял меня за живое. Я чувствовала раздражение к дворянам. Что ни день, так карты, песни, музыка, пустые и громкие разговоры «вот будь власть в моих рука-а-ах, вот тогда бы!», и прочая бессмыслица. Паншин, Калитина — поверхностные люди, показушные и себялюбивые, а Марья Дмитриевна еще и глупа как пробка, непостоянна в своих намерениях, и подкупить ее расположение можно на раз-два лестью, хитростью и сладкими речами. И ведь не только они тут такие. И все было бы досадно, если бы не капля здравого смысла в этом обществе в лице Марфы Тимофеевны. Хотелось бы научиться проницательности и понимания истинной природы окружающих людей. Я хотела бы увидеть, как чистота души и искренняя любовь Лизы спасет Лаврецкого, как она снесла бы напрочь все последствия жесткого и странного воспитания его папаши, но, к сожалению, этого так и не вышло. А то, как вышло, меня только расстроило и особого смысла я в конечном повороте событий так и не увидела. Заметила, что когда роман никак не трогает, тяжело что-то писать о впечатлениях, особенно если хочется на каждое прочитанное произведение оставлять некую памятку. Но за неделю ничего путного так и не вышло. Прошу прощения, Иван Сергеевич.

Множество книг не дают вам спать ночью, потому что невозможно оторваться от них, пока не дочитаешь, пока не проглотишь их, не прожевывая; и лишь несколько книг за всю жизнь не дают вам спать уже после прочтения: лежишь, уставившись в темноту, не можешь с собой справиться, откуда-то ком в горле, глаза жжет, мысли покоя не дают. «Дворянское гнездо» — именно такая книга, после которой невозможно отойти, которая берёт читателя за самую душу, трясёт его, как ветер осиновые листья, добирается до того места, в котором все чувства зарождаются. И вот весь ободранный, оголенный, не можешь прийти в себя, как будто первую книгу в жизни довелось прочитать; и неясно, то ли сердце щемит, то ли душа болит. Что тут скажешь, от «Дворянского гнезда» внутри меня какой-то переворот случился. И даже не пойму, как это получилось. Мне уже давно казалось, что для испытания подобных чувств мне нужно пару сотен страниц с издевательствами над детьми с котятами (дюжинами) на фоне ВОВ в окрестностях концлагеря… А оказалось, что хватило простой человеческой драмы в окружении почти сельской идиллии, драмы, вся суть которой сводится к давно известному и банальному «а счастье было так возможно, так близко…» Тургенев очень сдержан в описании чувств и мыслей главных героев; скуп в выводах и итогах; очень точен в характеристиках: одного абзаца хватает, чтоб читатель понял, что из себя представляет персонаж. И вместе с тем автор далёк от осуждения и порицания (если такие чувства и возникают во время прочтения, то это всё наши, читательские, реакции), словно истинный православный прозорливец, Тургенев видит суть человеческой природы, не обвиняя её, но и не оправдывая, придерживаясь авторского нейтралитета. Глубина понимания жизни так велика, что она не укладывается в рамки простого жизненного опыта, не объясняется обычной наблюдательностью. Как, ну как, скажите мне, можно так понимать человека и так об этом писать?

Нет, ну и кто я после этого? Где я была все эти годы? Почему всю свою жизнь я шарахалась от сочетания слов «люблю Тургенева»? Всю жизнь для меня эти слова означали верх зазнайства и звучали как жалкая попытка выглядеть девочкой-фиалкой. Я ненавидела девочек-фиалок. Всегда ненавидела. Пока мы пили пиво с чипсами и воблой, они, снисходительно поглядывая, потягивали пина-коладу и заедали марципанами в шоколаде, а потом тайком от всех скрывались в туалете, выходя довольными и постройневшими. Пока мы, потные, в стоптанных кроссовках, наматывали энный круг по залу или забрасывали мячи в корзину, они цокали каблуками, дырявя покрытие, с трудом забирались на трибуны, садились, перешептываясь, ожидая выхода мужской команды. Пока мы громко фантазировали о Корвине и Геральте, они с презрительным видом открывали томик Тургенева, выставив фамилию автора на всеобщее обозрение. Я вообще из другой команды, мне с ними (и с ним) не по пути. Нет, ну и кто я после этого? Что бы сейчас сказали те, из моей команды? Но я буду защищаться. Нет, правда, буду. Я… искала его… годами долгими… искала его… дворами темными, кхе, не о том, но почти. Интонация, эта моя любимая сентиментальная интонация… тоска об утраченном, грусть о неприобретенном, печальные романсы, карточный пикет ввечеру, безлунная, но оттого звездная летняя ночь, дышащая свежестью, солнечные переливы на зеленых листьях знойным летним днем… Да Тургенев пишет импрессионистские картины не хуже Фаулза, даже и не картины — кино, небольшие абзацы — а чувствуешь себя глубоко внутри книги. Как, как ему это удается? Как удается этим писателям так точно подобрать слова, чтобы двумя прилагательными охватить всего персонажа? Или напряженную сцену? Почему всего лишь от двух слов я задумываюсь и долго смотрю в окно? «Марья Дмитриевна была скорее чувствительна, чем добра». Несложно. «Паншин был циник, идеалист». И все, клинч. Это разве не взаимоисключающие вещи? Циник — понятно, идеалист — понятно, а вместе это как? И я скажу по секрету, мне опять понравились не те персонажи… Нет, ну и кто я после этого? Почему мне в книгах интереснее мерзкие персонажи? Что со мной? Доктор, я болен? Хоть и вышли Паншин с Варварой абсолютно отвратительными, вызывающими брезгливость этой своей приспособляемостью, светскими ухватками, расчетливостью, но сцены с ними — как моторчик, двигающий действие вперед и вперед, более того, так интересно наблюдать за Лизой, главной героиней, что же в ней пересилит: неприязнь или долг. Хотя, наверное, было глупо надеяться на драматичную сцену в момент встречи Лизы с Варварой, у таких, как Лиза, всегда побеждает долг. Всегда. Это не в минус ей, наоборот. Лиза поражает цельностью, вызывает уважение силой веры, особой аурой святости, чистотой. Это вот такие они, тургеневские девушки, да? Тихие, застенчивые, замкнутые, серьезные, с непроходящими думами о том, что должно и что можно? Мне кажется, такими изображали святомучениц на иконах. Еще мне кажется, у Лизы и не могло быть другого финала, даже случись все немного иначе, окажись фельетонист в журнале прав, какая бы история у нее с Лаврецким ни сложилась, все равно бы всё закончилось примерно тем же самым, утянула бы ее за собой ее другая любовь — вне этого мира (какое-то фэнтези получилось, но я так стараюсь без спойлеров). Лаврецкий же мне показался каким-то до скрипа зубов понятным, обычным, типичным, почти безликим… вот только детство его, да как он выжил-то? Детский ад. А знаете что? Я не буду писать о теме смены поколений, не буду писать о странной для меня критике светских нравов (все их критикуют, но, кажется, жить без них не могут), не буду писать далее о книге… Я сегодня немного Паншина и пишу о себе. Пойду-ка надену платье из трю-трю левантина, длинное пальто да замшевые сапоги на каблуках, положу себе в сумочку томик Тургенева, прогуляюсь по баскетбольному полю, погляжу на парней, а потом выберу себе шикарный столик в ресторане, и непременно закажу пина-коладу… Нет, ну и кто я после этого?