Стена. Жан-Поль Сартр

Больничный подвал, с тёмным окошком на потолке, через которое до войны сгружали уголь.Теперь углём ссыпается ночь, да звёзды на ветру слезятся светом и дрожат дождём. Свет просачивается в подвал по капле, звезда за звездой, образуя на полу лужицу света, возле которой, не отражаясь, словно призраки, сидят три приговорённых к казни человека. Словно бы комната сошла с ума ( она — испанский филиал палаты № 6), искривилась в тёмной судороге теней и света, и замерла, уставившись в ночь окна безумными глазами. Что будет «там», после того, как ты станешь к стене, и тебя расстреляют? Словно в страшном сне, вжимаешься в стену, а стена тебя отталкивает, а пропасть под ногами осыпается, становится невыносимо близка… Тысячью винтовок на оси, на тебя нацелены холодные, тёмные дула ночи, планет, и ты прижат к стене, и уже чувствуешь дышащие ало стигматы пульсаций на груди, запястьях, виске… пульсаций, изрешетивших сквозными ранами твоё тело : а потом, снимешь тело, словно изъеденную адовой молью одежду, поднесёшь к свету, и увидишь, как тихо цедятся пыльный лучи сквозь него. Ну, или же стена жутковато и темно начнёт тебя обнимать, всасывать в себя, заграждая от пуль : но сердцу нечем, некуда дышать! Какое-то сонное марево и шёпот вещей. Приговорённый касается уголька тени, залетевший «мотылёк чокается со своею тенью на стене», и тень разбивается, душа мотылька переливается яркой, тёплой волной через край крыла. Вспоминаются тёмные волны и пляж, любимая… Для чего это всё теперь? Всё это умерло дважды. Все воспоминания о любимой и счастии жизни, умирают снова и снова, и умрут навсегда, вместе с тобой, словно вода пройдя сквозь тело, распростёртого бледной ладонью в ночи. Душа не опиралась о стену смерти, и каждое чувство и миг дышали вечностью, как для Адама и Евы, что были бессмертны, пока душа всем сияющим размахом крыл не была прижата к стене рая, за которой росло запретное древо. Если бы мы с самого начала знали, когда и как умрём, к чему бы прижалась душа в нашей жизни? К любимому человеку? К суете? К слепому пороку и наслаждению? К какой из сторон стены? Помните чувства Князя Мышкина из «Идиота», когда он описывал впечатления «своего творца» перед казнью? Горячая капля света на куполе церкви, высокое синее небо… если бы остаться в живых, то душа бы благословила каждый миг! Миг бы вместил в себя часы и дни! Что-то в мире и в душе, притянулось бы друг к другу, закрыв грозовые трещинки суеты, порока, абсурда и и пустоты, и жизнь, душа, тогда бы сбылись как-то особенно ласково, вечно. Ну а пока, ночью комнаты захлёбываются люди. В волнах сумерек всплывает плотом постель, плавают лица, предметы, мышь, чья-то рука, колосящаяся лучами пальцев в синей глубине подвала. Стираются границы жизни и смерти, души и тела, вечности и небытия : приглашение на казнь вот-вот свершится. Но странно : в этом расщеплении, распятии души, словно луча на тёмную радугу боли, отчаяния, безысходности… душа впервые почувствовала, что в ней есть нечто, что было с жизнью нечто единым, что жило другими, не меньше чем собой, что она связана с нечто вечным в самой жизни, побеждающей бледные тени небытия на земле : насилие и зло. И как от взмаха крыла мотылька , — тёмная, или же яркая улыбка воздуха, — на другом конце света свершается землетрясение, цунами, так и тут, приговорённый, решил перед казнью темно улыбнуться палачам, посмеяться над ними, но жизнь, это безумное зеркало души, ало улыбнулось, рассмеялось в ответ. Безумный крик и смех человека, катающегося по пыльному полу, словно бабочка, которую оставили в живых, но оторвали крылья : бесплодная куколка смерти, в смирительной рубашке плоти, как сказала бы Адриана Ностра. Декорации тюрьмы и мира — пали. На рухнувших стенах лежит обнажённая душа, бессмысленно смотря в высокое, синее небо жизни, от которого она ещё дальше, нежели была бы в смерти. Тенью мотылька, словно крошащимся угольком, безумный вечер чертит на стене тёмную радугу почти бессмысленных слов на земле : a-more… L’Amour… le Mur… (zentron.org)

До стены. Что там? Можно попробовать укусить врача за руку, чтобы снова почувствовать себя живым. В иступленной, но бесполезной попытке сохранить, удержать, захватить этот кусочек жизни насилием. Невозможно удержать ее всю в ладонях. Она неумолимо вытекает, забирает с собой розовый цвет из лица, оставляя взамен бесцветный пепельно-серый. «Нет, постой!.. Я не готов! Я не…» Ни любящий взгляд, ни даже свет больше не могут дойти. Ты мертв. Но твое дыхание все еще вырывается изо рта белыми облачками пара! И глаза – о боги! – твои глаза тоже живы, и все еще смотрят, жадно смотрят на убогую обстановку вокруг и не могут насытиться. Осторожно дотрагиваешься до старой скамейки, почти нежно водишь ладонью, чтобы ощутить на коже тепло шероховатого дерева. Дерево живое; оно будет жить через несколько часов, когда тебя подведут к стене и расстреляют. Убираешь руку и вздрагиваешь. Дерево не хочет, отторгает твое прикосновение. Оно живое, а ты мертв. Слушаешь рыдания мальчика и не пытаешься его утешить. Молодые не способны утратить надежду на бессмертие. Они боятся умирать, потому что им жаль себя. Что для тебя сейчас война и Испания, и весь мир? Пустой звук. Они остались ДО стены. Теперь ты мертв. (xobi.ru)

Кому суждено утонуть, того не расстреляют. Почти народная мудрость. Трех человек приговорили к расстрелу. Ведут они себя, естественно, по-разному. Так ведь и хочется углубиться в эту тему, но главное у француза совсем другое. Это американцев интересует бихеоверизм – молоды ещё. А Сартр – элита многовекового французского интеллектуального мирового превосходства. Он – о вечном – рок и предопределенность (от древних греков) и судьба. От них же, родных. Судьба у приговоренных, в конце концов, будет, естественно, разной. Пошути с фатумом, фатум пошутит с тобой: поставил на кладбище и смерть, получил волю и жизнь. Философская утонченная уловка: предопределена лишь неопределенность – в этом суть иронии рассказа. Посмотрим, что вокруг: гражданская война в Испании. Фалангисты не тратятся на патроны для расстрела – давят тела грузовиками: разве плебеи, чернь заслуживает иного? Ортега-и-Гассет расквитается с псевдо аристократизмом убийц этой самой черни в потрясающем эссе «Бесхребетная Испания», но это будет позже, а сейчас Сартр великолепно играет не судьбами, нет, идеей судьбы всех и каждого. Достоевский как-то сказал, что жизнь – выше идеи жизни. Сартр, несомненно, гуманист, поэтому и «играет» он не людьми, а идеями и идеалами людей. Наверно, это как-то должно помочь раскрыть нераскрываемое: человеческую судьбу. Ещё одна интеллектуальная уловка – название рассказа. «Стена» — что это? Да что угодно ведь на самом деле! Символ разделенности? Да, пожалуйста! А, может, символ защищенности? И это возможно! Если присмотреться, не видится ли в стене некий финишный, окончательный, тупиковый пункт жизненного пути? Конечно, даже трех судеб. И вопрос: если справедлива такая множественность толкований, то, может, на самом деле и нет никакого символизма, а есть сооружение из керамических кирпичей на известковом растворе, у которого «просто» расстреляют три пылинки огромного социального катаклизма – и всего-то! Жизнь – вот она, очень конкретна, здесь и сейчас она вот такая. Смерть – куда более конкретней. И нет ничего за этой стеной – ни рая, ни ада, ни вечных мучений, ни вечного счастья, а есть только глухая кирпичная стена и свинцовые пули в голове. Книга из подборки «100 книг, которые нужно прочесть прежде, чем…», на любителя. (eva.ru)