Печали американца. Сири Хустведт

Дело начинается тем, что Эрик и Инга разбирают бумаги своего умершего отца, который обладал почти маниакальной потребностью документировать и классифицировать свою жизнь. И когда среди пыльных залежей они обнаруживают записку от некой Лизы, Эрик и Инга ни на минуту не сомневаются: их отец хотел, чтобы эту записку нашли. И разгадали тайну, которую она скрывает. Эрик и Инга с некоторой опаской приступают к этой миссии. Не знаю, что владеет Ингой, но Эрик определенно хочет одного: понять, что же за человек был на самом деле его отец. Возможно, тайна, которую он хранил, объяснит то отчуждение, которое Эрик всегда чувствовал в своих отношениях с отцом, хотя они, конечно, любили друг друга. То, что человек скрывает, как известно, говорит о нем ничуть не меньше того, что он являет миру, а может и больше. Профессия Эрика (он психоаналитик) сообщает этому «расследованию» дух путешествия по глубинам собственной памяти, желаний разной степени осознанности, а также неизменное для этой тематики погружение в пучины сновидений, где переплавляются, преломляются и выворачиваются наизнанку всё те же воспоминания, дневные впечатления, страхи и страсти. Только никакой тайны нет. То есть, разумеется, есть эпизод в прошлом отца, но он ничего не объясняет. Подлинная тайна заключается в том, что отец Эрика, как и все люди, представлял собой не одну цельную и нерушимую личность, а множество. Именно этим объяснялись его ночные уходы из дома и многокилометровые изнурительные прогулки. Именно это заставляло его на свой манер бороться с хаосом внутри себя, упорядочивая жизнь: выращивать овощи на идеально ровных грядках, собирать в архив всё до последней квитанции, снабжать ярлыками даже прозрачные ящички письменного прибора на своем столе. Как психоаналитик, Эрик знал, что в каждом из нас роится эта множественность. Человек может быть одним, а через десяток лет стать другим. Его может изменить какое-то событие. Более того, эта многоликость существует всегда, без глобальных событий и возрастных изменений. Она просто есть, и каждый с ней живет, борясь со своими противоречиями (или принимая их, что предпочтительнее, но сложнее). Во многом жизнь человека — это постоянные попытки собрать себя воедино, обрести цельность, замазать те трещины, что дает наша личность время от времени. И лучше всего это удается тем, кто перестает бороться, потому что «здоровье не боится распада, оно его принимает». Так что отец Эрика хранил не большую тайну, чем хранит сам Эрик, будучи влюбленным в одну женщину (безответно) и с огромным удовольствием проводящим время в постели другой. Или возьмем Ингу и ее умершего от рака мужа Макса, знаменитого писателя. Как же она его любила! Но какого именно Макса? Того, с которым провела лучшие дни в Париже и от которого родила дочь? Или того, который приходил домой поздно вечером и просиживал часы перед телевизором, мрачно напиваясь? Или, может, того Макса Блауштайна, интеллектуала и культового романиста, который изменял ей, интеллектуалке и философу, с простушкой наркоманкой, не читавшей не только книг Макса, но и, кажется, вообще ничего? Да и сама Инга полна сюрпризов. Тоска по умершему мужу, оказывается, ничуть не умаляет телесного голода и жажды мужских прикосновений, даже если этот мужчина — старик, которому ты читаешь раз в неделю. Как все это уживается в людях? Легко. Естественно. По-другому не бывает. И чем сложнее личность, тем больше у нее таких граней. И зрелость, по-моему, заключается в том, чтобы понимать и принимать это и в себе, и в других. (srcn.ru)

Выплесните мате. Спустите «Gitanes» в унитаз. Вообще: не пора ли бросить курить? Одолжите томик Кортасара начальнику, а клетчатый плед – кошкам, они оценят. Я опишу вам интерьер, самый подходящий для восприятия «Печалей американца». Это плацкартный вагон, желательно верхняя полка, а на нижней бушует дитя, которому меняют подгузник. Картину дополнят чайный стакан, дребезжащий в подстаканнике, станция Уторгош за окном и одеяло шерстяное летнее, решето решетом. Идеальное время – утро одиннадцатого сентября. И безотчётное желание оглянуться на самом подходе к Уайт-стрит, когда она сказала дочери: — Давай напоследок посмотрим вокруг. Так Лотова жена предлагала дочкам обернуться на красные башни родного Содома… Проблеме 9/11 Сири Хустведт посвятила удивительно толковые, здравые страницы, как бы цитирующие труд об отражении теракта в масс-медиа, которую создала главная героиня, профессор философии. Таких текстов в тексте несколько. Это и романы «великого американского прозаика с большой буквы П», покойного мужа философини, и семь его писем к возлюбленной, за которыми ведётся настоящая охота, и бесконечные истории болезни, и блокноты брата-психоаналитика, и особый язык иллюстраций соседки-художницы. Итак, вокруг пресловутых писем разворачивается детектив с мордобоем, кошмарная бабища вооружается двуручным зонтиком, и психоаналитик влюбляется в таинственную соседку (или в её пятилетнюю Эгги, у которой папа так уменьшился, что его совсем не видно, и спрятался в картонную коробку?) Всё это под аккомпанемент воспоминаний Давидсена-старшего, выбившегося из крестьян в учёные и оставившего потомкам в наследство страсть к гуманитарным наукам, пунктуальность и чисто норвежское упрямство. Я не переставала изумляться, как госпоже Хустведт удалось передать саму атмосферу крестьянских мемуаров: их жёсткую дотошность, лаконизм и то, что неуместно иронически зовётся «сермяжной правдой». Из послесловия выяснилось, что это настоящие мемуары покойного Л. Хустведта, отца писательницы. Вот бы издали целиком! В итоге «Печали американца», начавшиеся как зыбкий постмодернизм, книга о тех, кто создаёт книги о тех, кто создаёт книги, становятся на твёрдую, холодную, кишащую сусликами почву штата Миннесота. Понимаете, есть два вида искусства. Одно жеманно вякает устами «элитных» мальчишек-девчонок: «Идите на …., мама и папа!», питаясь при этом от щедрот пап и мам. Другое… другое способно выслушать. Ребёнка, гебефреника, врага, друга, старика в маразме. Даже родного отца. — Но разве ты не умер, Pappa? — Конечно, умер, — сказал он, взяв мои руки в свои. –Эрик, сынок, теперь мы сможем видеться, вот так! Но только не по пятницам. (pilotmoto.ru)

Мисс Хустведт — не для приятного вечерка с пледом и чаем. Она заставляет человека Думать. Она заставила меня ощутить собственную умственную неполноценность, написав научные определения моим бзикам. Она заставила ощутить связь поколений, она вставила спички в мои глаза, показав, на что люди готовы ради мимолетного упоминания в желтой газете. Она рассказала о американцах во второй мировой войне, о эмигрантах в начале двадцатого века (правда этой же теме посвящен роман Уиллы Кэсер «Моя Антония»). Она принесла в мой список «запахов, которые я знаю» запах пепла, и страха смерти. Она рассказала о связи поколений, о том, что раньше мой отец просто не мог думать о том, о чем думаю я. О том, что дом, где жили три поколения требует очень бережного ремонта. О том, что человек — очень хрупкое создание, а мозг -хоть дело и темное, но уже давно исследован. И в ее Нью-Йорке можно сойти с ума. И мне стало жалко Эрика (от лица которого ведется повествование), он совсем забыл, что такое — просто погулять по парку и посмотреть на небо, женщины, мужчины, работа психоаналитика (ковыряние в чужих головах). И только заметки его отца напоминают ему, что была и другая жизнь — тяжелая, но по-своему счастливая. Когда на одну глобальную проблему накладывается другая и человек жил не думая о том кто виноват, а думал — что делать, раз ничего не изменить. (termodat.ru)